И вправду, в просторном доме на улице Пидустриа - Любое расстояние представлялось бесконечным, хотя в то же время таким коротким

Добродушный негр тихонько смеялся, восхищаясь тем, как этот мальчонка безошибочно угадывает, когда надо хлопать. Но ведь почти все пьесы, входившие в программу, были ему знакомы, он слышал, как в счастливые часы воскресного утра их играли Панталеон и Лолина, а он стоял у пианино в гостиной, расчерченной полосками света, и переворачивал ноты; или музыка эта звучала с пластинок и по радио в новом доме, в Ла-Вибора; а то, разложив ноты на пюпитре, мальчик вчитывался в них, пытаясь сыграть сам... Со сладкой грустью вспоминал он теперь своего первого учителя, мулата Фаильде, приходившегося племянником творцу дансона; вспоминал, как тот называл ему части скрипки (гриф, шейка, подгрифок...), как принес поты национального гимна и отвел в хор церкви

«Смуглянки»; перед мальчиком вставало лицо учителя, его слегка прищуренный левый глаз, придававший ему чуть надменный, аристократический вид, его тонкие желтоватые пальцы.

Вспоминал он и второго учителя, низенького и толстого, у которого вечно сползали на нос очки; занятия с ним пошли куда быстрее, он торопил мальчика, громко отбивая такт правой ногой в коротком носке, играл с ним дуэты, сразу же отвел в хор церкви Кармелиток, которым дирижировал маэстро Охангурен — точь-в-точь уродец со старинной водосточной трубы; маэстро свирепо нажимал на педали органа, а рядом, напоминая о детстве, звонко пела флейта и ухал кривошеий контрабас. О, божественные воскресенья, когда, вдохновенно фальшивя, все вместе — тенора, сопрано, баритоны и басы, мехи, клапаны и струны — творили на хорах светлую музыку, чуждую тягучей, мрачной литургии там, внизу!

Но Панталеон убедил мать, что «классическая» музыка требует изощренной техники, и назвал имя преподавателя, обучавшего такой технике в Гаване. И вправду, в просторном доме на улице Пидустриа жил убеленный сединами дряхлый старичок, всегда в белом; он взялся за мальчика, заставил его изменить технику, позабыть о добром старом Аларе и новел трудными, запутанными путями Крейцера, через гаммы двойными нотами, стаккато, упражнения со смычком. Занятия музыкой стали уже не праздником, а обязанностью. И почему бы ему, ступив на эту стезю, не научиться когда-нибудь играть, как Сен-Мало, и даже больше, не стать Крейслером, Эльманом, Хейфецом, ЧЬЕ фотографии с дарственными надписями украшали кабинет нового учителя? Взрыв аплодисментов застиг его врасплох. «Опоздал, опоздал»,— плутовато посмеиваясь, пробормотал за его спиной добродушный негр.