Хотя Кремона настали хуже некуда, у Реглы не было недостатки в заказах. С самого утра, после первой чашечки кофе, подслащенного темным сахаром, которую они пили па кухне вместе с Кампосом, она склонялась над шитьем под мерный, приглушенный, по-домашнему уютный стук машинки «Зингер», казалось, воплощавший душу этого очага. Часто Реглу окружали клиентки-соседки, они сетовали на ее вечные отсрочки, обсуждали последние моды, листали глянцевитые мятые журналы с французскими моделями, щупали дорогие ткани богатых заказчиц, и нередко можно было видеть, как по крутой лестнице, ведущей к «мезонипчик», тяжело взбирается какая-нибудь важная сеньора или непринужденно взбегает легконогая «великосветская» сеньорита. Ко всем клиенткам всегда относилась одинаково — ласково и учтиво, щедро одаряя надеждами, и вековая безысходность, унаследованная от предков, проглядывала лишь в печальной, обреченн
ой улыбке, когда она говорила тихим, чуть гнусавым голосом, а на шее подрагивал небольшой зоб.
Никто не знал, как она успевает заниматься домашними делами, и, однако, дети, двое близнецов, каждое утро шли в школу безупречно чистенькие и накрахмаленные; Кампос всегда щеголял в отглаженных брюках в полоску и свежей, ослепительной рубашке; а в час обеда на столе, покрытом белоснежной скатертью, уютно дымилась в кастрюльке мучная каша, или густой соус кимбомбо с креветками по-китайски, или просто белый рис с яичницей и кружочками жареных бананов. В доме царили умеренность и опрятность, даже с неким полетом артистизма, звучавшего в назидательных речах Кампоса; искусный мастер-краснодеревщик, он подтвердил это, подарив жене к свадьбе небольшой спальный гарнитур «рококо», в стиле Людовика XV, с пейзажами, нарисованными от руки.
Вернувшись с фабрики, Фела помогала сестре гладить и стряпать, а потом, помывшись, запиралась в детской и там тщательно рассматривала себя в зеркале, надевала единственную вышитую по подолу нижнюю юбку, расчесывала красивые (точно у белой, как говорила мать мальчика) волосы, украшая их цветной лентой или подвивая а-ля Мэри Пикфорд; покрывала лаком поломанные ногти, пудрилась сперва большой, а затем маленькой пуховкой, подрумянивала скулы, подкрашивала губы и ресницы; подыскивала серьги, бусы, веер, облачалась в телесного цвета чулки на круглых голубых резинках, обувала лаковые туфли на широком каблуке и наконец принималась перебирать «наряды» (как говорила мать), пока не находила платье, почему-либо казавшееся единственно подходящим для этого вечера, а потом долго и сосредоточенно смачивала духами подмышки, грудь, затылок. И вот так, разрядившись в пух и прах, шла она к двери мимо Кампоса и Реглы, которые провожали ее ласковыми шутками и сочувственно-грустными улыбками.
.jpg){kind=small}
