Кунтиус,— сказал молодой немец-филолог в тихом кафе «Фраскатти», деля на геометрически правильные кусочки сочную четырехслойную ласанью.— Кунтиус — так звучало бы ваше имя в греческом варианте. Невзирая на некоторую вольность в обращении с греческим, молодому человеку поправился этот вариант, окрашенный архаикой,— он звучал двойной маскировкой. Немец по знал, что имя моло
дого человека вовсе не было настоящим. С тех пор, как он стал печататься, оп взял себе этот псевдоним. Настоящее имя, если можно так выразиться, принадлежало, по его мнению, актам записи гражданского состояния или семейной хронике, истории рода, а не истории слов, где все должно быть создано заново, выдумано, свободно,— ничего случайного или предопределенного.
Просматривая кубинские книги, он наткнулся на строки,
привлекшие его внимание: они относились к стихотворению, которое входило в сборник под названием «Гуанта- намейские досуги», увидевший свет в 1833 году; одни считали, что его автором был некий доктор Криг (какой уж тут «крик», скорее шепот, подумал оп, улыбнувшись про себя), а другие — куда с большим основанием — приписывали его жителю Саптьяго-де-Куба Мануэлю Хусто де Рубалькаве. Строки гласили: «И таинственно блестит каймито // в серебристом Цинтия сиянье...»
Сочетание кайми- то — темно-лилового, как ночь, блестящего плода, любимого религоведением с детства,— и сияния луны, освещавшей самые дорогие, таинственные воспоминания, бросало на это имя — имя Артемиды, или Дианы, но также и Аполлона, детей Зевса и Лето, и одновременно обозначавшее и луну, и солнце, и охотницу, и врачевателя, бога музыки, поэзии и пророчеств,— особенный, колдовской блеск. Молодому человеку показалось, что если оп назовется этим именем, религоведение окажет на него магическое и благотворное влияние, хотя вместе с тем как бы окружит стеной, отгородит от людей,— однако в те годы отчуждения и угрюмости последнее как раз и представлялось самым привлекательным.
.jpg){kind=small}
