После эпохи кочевий настала эпоха примитивной оседлости, как сказал бы неповоротливый профессор социологии. Молодые люди обосновались — па период столь же длительный и, если можно так сказать, столь тс автономный, как период прогулок,— в прелестной квартирке, где жили сестры, на третьем этаже скромного дома, с балконом на улицу Нептуно.
Справа, если стоять лицом к двери, находилась протестантская церковь, и иногда д
о обитателей третьего этажа долетали воскресные гимны; слева располагалась часовая мастерская, а еще дальше, на углу улицы Гальяно, сверкающее кафе в «американском» стиле, открытое в недавно достроенном здании «Америки» — сером, массивном, с роскошным кинотеатром it дорогим ювелирным магазином; напротив — «
Дворец галстуков», где, как ни странно, торговали дешевыми галстуками, и булочная- кондитерская «Орел», всегда под рукой, привычная и милая, как комнатные туфли; рано утром девушки покупали там крученые булочки и квадратные хлебцы, а днем, чтобы скрасить повторение латыни,— золотистые, хрустящие, чудесные пирожки с мясом и гуаябой.
Поначалу сюда, па голубятню, молодые люди приходили по утрам, под предлогом занятий, о которых забывали в разговорах, шутках и чтении стихов. Вскоре стало заметно, как по дому лучиком света скользит мать, наполовину каталонка, статная и приветливая; она подсаживалась к пианино и старательно, наивно вскидывая над клавишами пухлую ручку, играла «Кордову» Альбениса,— немного для молодых гостей, но еще и потому, что ей нравилось, как она играет, ей так хотелось. И оттого, что любое дело доставляло ей радость, оттого, что она делала все с веселой охотой, сама она и ее простой дом обретали естественность, светлую силу, способную защитить всякого, кто страдал от неустроенности, стеснительности, нервозности; и суть этой силы состояла не в том, чтобы опекать или оберегать, а в том, чтобы дать людям жить по-своему. Странные, несчастные, забавные люди находили приют в этом доме, где постоянно звучали мощные и смелые аккорды фортепьяно, поддерживая с одинаковым энтузиазмом, с неизбывной верой в успех и прекрасные, и глухие, и визгливые голоса учеников; все знали, что слово упрека или насмешки никогда пе сорвется с этих свежих женских губ, не вылетит из этого большого, красивого рта, из груди, источавшей вечную благожелательность, где тропотало сердце, влюбленное скорее в оперетту, чем в онеру.
.jpg){kind=small}
