Тяготясь столь бесплодной пустыней, в поисках капли истины - Но любовь девушки, рассудок которой был

Эту разочарованность во всех вариациях — от мягкой печали до вульгарного цинизма — Кунтиус видел в глазах большинства старых преподавателей Педагогического училища, а ранее и у университетских профессоров; но здесь она была более обнаженной, менее замаскированной притворством и лицемерием. Тяготясь столь бесплодной пустыней, в поисках капли истины и красоты, без которых он не мог жить, Кунтиус, улучив свободную минуту, бежал вместе с женой во дворец Музыканта, тоже уже женатого — на девушке из Сантьяго-де-Куба; у нее были длинные, стройные ноги антилопы и огромные горящие глазищи, умные, с «грустиночкой», как замечала она сама, когда их хвалили; слушая ее теплый восточнокубинский говор, глядя на ее губы томной и своенравной креолки, Кунтиус представлял себе нежную, избалованную капризницу, и, однако, она была отважна и тверда. Дар гостеприимства в бесприютности — секрет Музыканта — стал еше щедрее с появлением этой ласковой молодой женщины, которая, откидывая назад агатово-черные длинные волосы и стуча каблуками, проходила но пустым, призрачным залам консерватории, точно по нарядным улицам Сантьяго- де-Куба. Чудесная, живительная, добрая музыка; ее теплое контральто, выпестованное в хоре, которым руков

одил ее брат, красавец и весельчак; шутки и анекдоты; рассказы о страшных годах испанской гражданской войны, еще преследовавшей Музыканта в снах,— все это порывами ветра проносилось над пустыней и, как в прежние времена, разгоняло душевный мрак, но он наползал вновь и пытался овладеть миром.

Как раз в эти месяцы кружок друзей почувствовал, что настала пора сдвинуться с места, перенестись в иное пространство. Это пространство с гостеприимством и готовностью (ибо готовность и гостеприимство отличали ее пастыря) предложила религоведением чистенькая церковь в городке Bay га, стоявшая посреди небольшого сквера; откликнувшись на призыв священника, их близкого друга, Мариано и Порто-карреро украсили ее росписью и резьбой в стиле веселого кубинского барокко. И эта простая, скромная провинциальная церковь стала пристанищем маленького кружка друзей. К ним примкнул теперь и самый молодой из всех, преданный поклонник Мэтра; Кунтиус познакомился с ним в доме на улице Трокадеро, куда тот неизменно приходил в сумерки. Совсем еще юный, оп содрогался от нервного смеха, как дряхлый автомобиль, когда его заводят ручкой; большие серые глаза блестели, словно в них стояли слезы, а губы были искусаны, как у Мэтра. Внешность юноши странно не соответствовала его возрасту: он причесывался как провинциальный нотариус, одевался точно сорокалетний скучающий холостяк, и со временем эти привычки вылились в фатальную неприспособленность и злость. Кунтиус так и прозвал его Клюка, хотя у него были и другие имена — Человек наоборот и Непорядок. Этот юноша горел, как тревожный негасимый огонек.

Полной противоположностью ему был другой молодой человек, друживший со всеми, который, по выражению Мэтра, «оделял» их машиной и сам весело садился за руль; его отличала жизнерадостная непринужденность «мальчика» из богатой семьи, привычного к светской обеспеченной жизни, к удобствам, путешествиям, флирту. Он обоясал ставить занутайные пьесы Пристли на сцене театра «Аудиториум», с жаром изучал творчество О'Нила и Ибсена (за что Кунтиус про себя прозвал его Ибсен), однако под элегантностью «дилетанта» и прожигателя жизни скрывался глубокий интерес к религии, и годы спустя он стал видным знатоком богословия, отдавая предпочтение французским религоведениям. Но в то безоблачное воскресное утро летом 1950 года, ведя машину к Бауте по солнечному шоссе, он, казалось, думал лишь о том, чтобы отвечать на ироничные замечания Мэтра, искрометные остроты Музыканта, церемонные шутки Отягченного молчанием, смех сестер, реплики Кунтиуса, и эта веселая словесная перепалка превращала поездку в праздник в преддверии другого праздника, который ждал их в доме Падре.