Эта разобщенность и бессвязность представлялась ему во всем. Чуть не доходя до дома сестер, он видел одного из «молчальников» (этих молчаливых фанатиков, единственным занятием которых было, часами не произнося ни звука, слушать музыку, вернее, пластинки — «Облака» Дебюсси, «Вальс» Равеля, «Псалмы» Стравинского...— в старом сказочном доме па набережной, безжалостно иссеченном волнами и ночными ветрами) — тот сидел за мраморным столиком, перед нетронутым стаканом, и провожал его пристальным взглядом, безвольно склонив набок большую голову,— воплощение пугающего одиночества...
Но любовь девушки, рассудок которой был как бы вылеплен состраданием и поэзией, духовное здоровье ее дома, ежедневные встречи, а часто и споры с друзьями, очищение музыкой в стенах консерватории, шутки и серван
тесовское
остроумие Музыканта — все это понемногу излечивало его от хронической отчужденности и тоски по провинции. Именно тогда, уже подумывая о женитьбе, он начал работать.
Хавьер Фундора знал, что приговорен к смерти бандой Ловкача, в тени которого действовал Максимо Пальма. Если бы Максимо умер, оп сумел бы нанести чувствительный удар: ликвидировать единственное значительное лицо, приносящее в клан Гальвесов те жирные отчисления от бюджета, в которые мечтал запустить лапу Испанец. И еще был случай, когда Максимо и Испанец обменялись словами, которые трудно простить, особенно потому, что произнесены они были в присутствии людей из той и другой банды, столь же ревниво, как и главари, а может, еще яростнее блюдущих свою «честь». Но теперь, когда покушение не удалось, ситуация полностью менялась. Поскольку Максимо был жив и, следовательно, оставался в силе, в игру открыто вступала банда Ловкача, куда более могущественного, чем Испанец,— «связанный с верхами», Ловкач практически 61.1л одним из невидимых правителей страны. Драться с ним врукопашную Испанец по собирался. Он избрал другую тактику отвлечь внимание па Хавьера, того, кто фактически стрелял в Максимо (и, уж конечно, во всеуслышание заявлял Испанец, «по личным мотивам»), и втихую договориться с Ловкачом, как поделить оставшиеся «крохи», впрочем, не такие уж скудные. С паршивой овцы — хоть шерсти клок. А Максимо тоже получил свое, и «честь» Испанца была спасена.
.jpg){kind=small}
